РассказыИмбирь
Марина Сергеевна стояла в очереди за колбасой и от скуки разглядывала продукты. Колбаса лежала перед ней в холодильнике и была разная. Бледная и однородная — докторская, розовая, с волокнами мышц и большими кусками белого жира — ветчина. Колбаса, которую она хотела, была темно-коричневая, бугристая, твердая и тоже с жиром в своей плоти. Вид колбасы вызывал приятные переживания: в ее твердости было что-то прочное, жизнеутверждающее, а жир как бы обволакивал и успокаивал. Вдруг Марина Сергеевна увидела на прилавке какие-то клубни — бежевые, безобразной, угрожающей формы и с растительными волосками. Клубни забрали ее интерес, и она отвлеклась от темно-коричневой колбасы.
— Что это? — спросила она и получила из очереди ответ:
— Имбирь.
Марина Сергеевна имбирь раньше не видела, но знала о его существовании. Подошла ее очередь, она сказала отрезать ей полкило колбасы. Она смотрела, как нож продавщицы углубляется в колбасную плоть, и чувствовала это движение физически, как будто сама была ножом — легко проходила сквозь кусочки жира и с трудом протискивалась через твердое мясо.
Продавщица была низкая, с широкой грудной клеткой, но с маленькой грудью и без талии, и от этого всего была похожа на цилиндр. Наверное, продавщицы должны быть именно такими, — подумала Марина Сергеевна, — потому что высокий рост при стоячей работе приводит к варикозу ног и прочих частей тела. К тому же маленькие люди имеют короткие руки и быстрее ими орудуют, а это важно для продавцов.
— Возьмите имбиря, — сказала цилиндрическая продавщица, увидев, что Марина Сергеевна на него смотрит.
— А как его есть? — спросила та.
— Его пьют, — ответила из очереди маленькая серенькая старушка с осторожным голосом, — заваривают в кипятке. Это полезно. От желудка, головы, от лишнего веса.
— Ладно, дайте мне полкило имбиря.
— Зачем же вам полкило, — осторожно удивилась старушка, — кусочка хватит на неделю. — Она показала трясущимися пальцами размер в сантиметров десять.
Марина Сергеевна пришла домой и положила купленные продукты в холодильник. Муж еще не пришел с работы, а сын гулял после школы. Проходя по коридору, она остановилась возле зеркала. — Толстуха, — сказала она расстроенно. Потом пощупала жир на животе и добавила, — Хотя еще нормально, еще не свинья.
Полнота не слишком портила ее. Она была крупной и обладала большим запасом внутренних объемов, поэтому жир, заполняя их, делал ее тело не столько полнее, сколько крупнее и мягче.
Мужу ее полнота не мешала, потому что радость его жизни давно отделилась от тела жены и прикрепилась к телевизору и пиву. У него был широкий таз, узкие плечи и маленькая голова с равнодушным лицом. Когда он садился в кресло, был похож на грушу.
Марина Сергеевна раньше не имела большой телесной нужды в мужчине, поэтому от равнодушия мужа не страдала, но теперь, в сорок два года, такая нужда усилилась и вызвала заботу о внешности.
С надеждой на похудение она поставила чайник на газ, достала из холодильника имбирь и нарезала кое-как тупым ножом. На доске осталась лужа сока, и она, обмакнув в него палец, облизала его. Во рту стало больно, но вкусно. Она достала с полки свою большую белую чашку, положила в нее имбирь и налила кипятка. Имбирь всплыл и выпустил дурманящий запах. Марина Сергеевна положила в чашку сахара и принялась пить маленькими глотками. Каждый глоток создавал во рту боль, которая сменялась наслаждением, и она хотела нового глотка сильнее прежнего. Так она выпила всю большую чашку, стала румяная и довольная, а потом легла на свою мягкую кровать. Она любила спать на мягком. Мягкое как будто вбирало в себя и ограждало от забот и тревог внешнего мира. Наступило расслабление, беззаботная инфантильная дремота, и сон. Во сне она бежала на четырех ногах и нюхала воздух. На земле лежал толстый слой старых пахучих листьев, а утреннее солнце освещало все розово-оранжевым светом. Марина Сергеевна чувствовала себя хорошо, жизненные соки легко двигались внутри тела, ощущения были простыми, плотными и радостными. Вдруг она почувствовала запах имбиря. Ее сильное тело побежало вперед, нюхая воздух, а потом резко остановилось и уперлось в землю носом. Нос оказался большим мягким пятаком. Марина Сергеевна начала упорно им рыть. Пятак испытывал приятный зуд и наслаждение от погружения в почву. Счастье приближалось с каждым новым движением, а потом, неожиданно, наступило. Она схватила сырой пахучий корень, и он наполнил ее рот острым и вкусным соком, который, казалось, заливал все тело.
Марина Сергеевна проснулась, но сон не оставил ее полностью. Всякое движение тела или мысли она переживала интенсивнее, физиологичнее. Жизнь была плотной массой, и Марина Сергеевна пробиралась сквозь нее, раздвигая по сторонам и проделывая себе дорогу к счастью.
Потом она услышала голоса из кухни — видимо, муж и сын вернулись — она пошла к ним.
— Привет, мам, — сказал ей сын и хитро улыбнулся, — слушай, а зачем ты купила мандрагору? Я видел в холодильнике.
— Это имбирь, — ответила мать.
Отец сидел и жевал пищу, не участвуя в разговоре.
— Ты хочешь галлюцинаций? — продолжал веселиться сын, — Лёнька мандрагору жрал, видел всякое такое.
Лёнька был его другом и часто бывал у них. Он имел плохое зрение и костлявую сутулую спину, а еще любил философию, мистицизм и говорил, что его тело плохо сделано, потому что его единственное назначение — носить умную голову.
— Что жрал? — не поняла Марина Сергеевна.
— Мандрагора, растение для видений. Он жрет всякое такое, чтобы стоять одной ногой в этом мире, а другой в потустороннем — он так объяснил.
— Леня доходяга, еще немного, и он уйдет в потусторонний мир второй ногой, — сказала она и посмотрела на мужа.
— Имбирь с лимоном вкуснее, — равнодушно дожевывая, сказал тот и ушел в комнату.
Утром следующего дня Марина Сергеевна ехала в троллейбусе на работу.
«Для связи с водителем», — прочитала она надпись над кнопкой у двери. Надпись вызвала у нее фантазии, далекие от назначения кнопки. Что, если нажать ее, и запустится особый механизм, который свяжет ее судьбу с судьбой водителя.
Вот она нажимает эту кнопку, и водитель останавливает троллейбус. Он заходит в салон, смотрит на нее своим усатым простым лицом и говорит: «Я хочу, чтобы вы остались». Она остается. На конечной он выходит первый и помогает ей выйти своей шершавой и твердой рукой. Потом они идут в диспетчерскую, там никого нет, он пристает к ней, и она не сопротивляется. Потом они будут еще встречаться, он будет обнимать ее своими шершавыми руками и целовать губами простого лица.
Ощущение мира, появившееся после странного сна, ушло, и Марина Сергеевна поняла, что жить теперь не так интересно и что она всегда жила неинтересно.
Вечером к сыну пришел друг — Лёня. Марина Сергеевна хотела зайти к ним в комнату, чтобы поздороваться, и услышала перед дверью их разговор.
— Знаешь почему твой отец не может бросить курить? — сказал Лёня.
— Это про мужа, — подумала мать и притаилась за дверью.
— Почему? — спросил сын.
— Сейчас объясню — по двум причинам. Потому что табак — это наркотик и потому, что курильщики находятся во власти табачного повелителя.
— Да, странный, парень, — подумала Марина Сергеевна. Она заварила имбирь, выпила и пошла спать, а когда заснула, снова оказалась на поляне, освещенной ранним розово-оранжевым солнцем. Недалеко был лес. Она побежала своими короткими, мощными ногами в сторону леса и вдруг увидела его — большого и мощного, с темной шерстью и огромными клыками. Он смотрел на нее черными маслянистыми круглыми глазами, которые излучали мощь и величие. Чернота глаз завораживала, и обещала полное, окончательное счастье. Марина Сергеевна почувствовала сладкий зуд в пояснице и побежала навстречу кабану, но муж толкнул ее в бок. Розовый уютный мир стал растворяться, и она с раздражением посмотрела на мужа.
Вечером муж собирался уехать на несколько дней к своей матери, а сын уходил ночевать к друзьям, и Марина Сергеевна обрадовалась, что теперь ей никто не помешает предаваться ночной страсти.
Когда все ушли, она ощутила в животе томящую свободу произвола, заварила чашку имбиря, выпила и пошла спать. Вскоре она оказалась в знакомом розово-оранжевом утреннем мире и нашла кабана на опушке леса. Когда она подошла к нему, он задвигал пятаком и стал ее нюхать. Марина Сергеевна стояла, замерев, и ожидала, как ей казалось, чего-то очень важного. Ожидание сладко зудело в пояснице и разливалось по телу предвкушением.
Кабан закончил нюхать, быстро обошел Марину Сергеевну сзади, и она почувствовала в себе его живое, физическое присутствие, которое задвигалось взад и вперед. Новый мир начал разрастаться внутри сладким удовольствием, но оно было незаконченным. Незаконченность утомила до дурноты, и она проснулась недовольная.
Утром пришел сын.
— У тебя был любовник? — спросил он.
Мать от неожиданности испугалась, но потом успокоилась, потому что любовник был спрятан в заварном чайнике.
— С чего ты взял?
— Потому что у тебя виноватый вид и круги под глазами. Мам, я никому не скажу.
— Ладно, это будет нашим секретом, — подыграла шутке мать, — слушай, а когда придет Лёня?
— Вечером, а зачем он тебе? — не понял сын.
— Надо спросить… про растения.
Вечером раздался звонок, и сын пошел открывать.
— Мам, это Лёня, — закричал он, открывая дверь другу.
Лёня зашел в комнату и положил на стол маковый пирог. Марина Сергеевна принесла чай и начала разговор с гостем.
— Слушай, Лёнь, говорят, ты ешь мандрагору и разбираешься во всяких таких растениях. Мне интересно, а может имбирь действовать… — она повертела растопыренной ладонью у головы, — на психику.
Леня тревожно посмотрел на друга.
— Не бойся, — сказал сын, — она свой человек.
— Так что, может имбирь? — Марина Сергеевна снова повертела рукой у головы.
Леня авторитетно прищурил правый глаз.
— Не думаю. Разве что, на свиней, они его любят. Хотя, знаете, — он показал пальцем на маковый пирог, который имел тонкое тесто и толстый слой маковой начинки, завораживающей блестящей маслянистой чернотой. — После макового пирога мир для меня выглядит так, как будто его протерли тряпочкой: чистым и свежим, — а ночью я сладко засыпаю и вижу яркие сны. Но это мак, там есть немного опия, а имбирь не наркотик, хотя… у вас нет видений или странных снов, например со свиньей?
— С кабаном, — сказала Марина Сергеевна.
— Тогда все понятно. Повелитель имбиря выбрал вас.
— Повелитель имбиря? — вопросительно растянула Марина Сергеевна.
— Ну, понимаете, — Лёня вдохновился от своей прозорливости и стал говорить громче, — у всех вещей есть свой повелитель, божество. Повелитель имбиря выглядит как кабан.
— Почему? — спросила она.
— Да, почему, — поддержал сын.
— Свиньи особенные любители имбиря, поэтому исторически он и стал таким. А вы хотите, чтобы он был как имбирь с ручками и ножками?
— Нет, кабан меня вполне устраивает… Но все же непонятно, что ему от меня надо?
— Он, как любое божество, хочет разрастаться. Кто употребляет имбирь, отдает ему часть себя и делает его больше.
— И он всем снится? — спросила Марина Сергеевна.
— Нет, избранным. Божество выбирает избранных служителей и устанавливает с ними глубокую связь.
— Глубокую связь, — повторила мать и задумчиво облизала губы.
— Да, экстатическое единение.
— А это опасно?
— Я думаю, нет, имбирь безвредное растение и его повелитель наверняка тоже. — Вот табак, мандрагора или мак...
— Так, а что там про экстатическое единение? — перебила его Марина Сергеевна. — Что для этого надо сделать?
— Нужно отдаться ему полностью.
— Это как?
— Не знаю, — божество обычно само объясняет.
— Мам, зачем тебе это? – не понял сын и изобразил нарочито тревожный взгляд.
— Просто интересно, — сказала мать и пошла на кухню. Она заварила имбиря больше, чем обычно, выпила и долго не могла уснуть и от этого мучилась. К рассвету весь скопившийся сон одолел ее разом, она погрузилась в сладкую дрему, а потом поняла, что стоит на поляне с вечно восходящим оранжевым солнцем. Она побежала к лесу на своих мощных коротких ногах. Там снова стоял кабан, словно был задуман появляться именно в этом месте.
Он подошел к ней, обошел сзади, и Марина Сергеевна почувствовала в себе знакомое физическое присутствие, которое задвигалось взад и вперед.
— Экстатическое единение. Полностью отдаться, — вертелось в голове.
Удовольствие начало набухать пузырем. Он увеличивался все больше, но никак не лопался. Тонкая пленка отделяла ее от полного, окончательного счастья. Казалось, еще немного, но ничего не происходило. Вдруг Марина Сергеевна поняла — нужно представить себя предметом, отдать кабану и тогда произойдет единение. Она хотела это сделать, но тут у нее появилась мысль, — если я отдам себя кабану, то растворюсь в нет, исчезну и счастья единение будет испытывать некому. Она внутренне запротестовала.
Кабан остановил движения и слез с Марины Сергеевны, а потом сморщил морду и убежал в глубь леса.
— Спасибо за все, но теперь я как-нибудь сама, — подумала проснувшаяся Марина Сергеевна. Она повернулась к спящему мужу и толкнула его в плечо.
— Чего? — простонал просыпающийся муж.
— А что, если бы я изменила тебе с… — начала Марина Сергеевна хитро и задумчиво.
— С кем? — муж напрягся и окончательно проснулся.
— Например, — сказала она медленно, наслаждаясь напряжением мужа.
— С кем?
— С кабаном.
— С каким еще кабаном? С Кабановым, что ли? — муж вспомнил общего знакомого -- Кабанова.
— Нет, с настоящим кабаном, лесным.
— Тьфу ты. Придумаешь же. — успокоился муж.
— Нет, я просто... ну так… фантазирую. Мне интересно, что ты об этом думаешь.
— Я против, — сказал муж, подумав, — но это не так плохо, как с человеком. Животное ближе к растению, а с растением — это вообще не измена.
Марина Сергеевна рассмеялась.
Она приблизила свое крупное мягкое тело к телу мужа и испытала сладость в пояснице. Муж удивленно поддался ее движению.
— Слушай, а можешь это… — спросила Марина Сергеевна.
— Что?
— Можешь похрюкать?
Куколка
Исидора споткнулась и охнула. Она подумала, что охнула как-то по-простецки и что это на нее действует деревня, где она гостила последние две недели.
Когда старшая сестра пригласила ее приехать, она подумала: почему бы нет? Давно не была, дали отпуск, сын у бабушки, поэтому вперед в родную деревню к запаху навоза: коровьего — вполне терпимого и даже ностальгически приятного, свиного неприятного, но у сестры нет свиней, а есть только коровы, козы и куры.
Исидора отличалась от сестры — была тоньше, аристократичнее, и в свои тридцать нравилась мужчинам. Сестра, которая им не нравилась, называла ее насмешливо куколкой.
Исидора была недовольна жизнью. Ей всё было не так. Не такая хорошая еда, погода, общение, секс. Она как будто бежала к счастью, протягивала к нему руки, но оно всегда было на шаг впереди. От этого она стала нервным человеком.
Две недели они ели много жирного.
— Вкусное должно быть жирным, — говорила сестра, — например, торты или плов, или чебурек, а все невкусное нежирное — хлебцы для диет или гречка.
Еще они пили самогон и смеялись, и плакали, вспоминая прошлое, друзей, врагов, покойных родителей, которые назвали одну из них Исидорой, в честь деда — Сидора, а другую просто Таней.
Вспоминали, как маленькая Исидора любила всех сравнивать с разными птицами, как она уехала учиться в город, вышла замуж, родила ребенка, который уже ходит в школу.
Вспоминали, что Исидора все время была недовольна мужем, а когда он начал изменять, утвердилась в своем недовольстве и развелась.
Попрощавшись с сестрой поздним вечером, она торопилась на вокзал, чтобы уехать домой, в город. Сестра ушла в ночную смену и не смогла ее проводить.
Споткнувшись и по-деревенски охнув, Исидора прошла несколько метров и почувствовала боль в левой лодыжке. Боль нарастала, расходилась по ноге.
— Помочь? — послышалось справа, и она поняла, что заметно хромает и что это вызывает чье-то сострадание. Сострадала баба Надя, толстая с тонкой длинной шеей.
— Это ты, Исидора! Не признала. Лет десять не навещала нас.
— Да, баба Надя, а теперь приехала и вывихнула ногу.
Баба Надя по-гусиному покивала, вытягивая голову вперед.
Исидора кивнула.
— Иван! — старуха выбежала к дороге и, размахивая руками, как крыльями, остановила старую иномарку. Водитель опустил стекло.
— Иван, отвези ее на вокзал, она ушиблась.
Водитель мотнул головой Исидоре. Та, кряхтя, залезла в заднюю дверь, оперлась на сиденье и тут же брезгливо убрала с него руку — оно было в крошках.
Водитель закурил, но делать замечание было неуместно.
— Мы учились в одной школе, — вспомнила она, глядя на большой щетинистый подбородок Ивана в зеркало заднего вида.
— Не помню, — признался тот, потирая затылок.
— А я помню, вы были старше на два класса.
— Тогда понятное дело. Разве запомнишь всех малолеток?
По пути Исидора вспоминала местных, а Иван про них что-то говорил.
— У рынка жил такой бородач со сломанным носом.
— Петр, знаю рыбачим…
— А рядом Наташка, она еще забеременела в школе.
— Да, у нее уже четвертый муж. Ревнивый, мы недавно дрались...
— Еще помню, был Матвей, который у нас украл курицу.
— А, тот помер — спился.
— Денег не надо, — снисходительно произнес Иван, когда они доехали до железнодорожного вокзала.
Исидора хотела выйти, но не смогла, потому что ее нога теперь болела невыносимо.
— Не могу, нога болит, — призналась она виновато и слегка заскулила, показав готовность плакать.
— Ну тогда в клинику?
— Давайте, — согласилась Исидора страдальческим голосом.
Клиника находилась в маленьком полузаброшенном поселке в пятидесяти километрах от деревни.
В дороге она говорила о готовности оплатить поездку, но Иван отказывался стандартными фразами:
— Не надо, не чужие люди… Я на человеческом горе наживаться не буду... Зачтется на том свете...
Они вошли в тусклое помещение клиники. В огромном коридоре с высоченными потолками и желтыми стенами, как черное пятно в углу, сидел старик-сторож.
Он оказался полуглухим и отвечал на вопросы вопросами:
— А? Ась? Чего? А?
Потом махнул рукой вглубь коридора.
Они двинулись в указанном направлении, встретив по пути молодую сутулую женщину с широко посаженными глазами, похожую на курицу.
Они вошли в приоткрытую дверь и увидели человека лет тридцати, в белом халате, с длинным носом, похожего на ворона. Он улыбался, но только губами. Его темные глаза были абсолютно холодны.
Исидора подумала, что примерно так выглядели глаза ее отца, когда он умер.
Человек ей понравился.
— Врач дальше по коридору, — сказал он.
В следующем кабинете сидел крупный уставший усач лет шестидесяти.
— Ушиблась, хромает, — сообщил Иван, поздоровавшись.
— Ушиблась, значит будем лечить.
— Ну, я пошел, — сказал Иван и Исидора, подняв брови домиком, показала ему благодарность.
— Болит и начало неметь. — Она поглаживала левую лодыжку.
Доктор оформил документы, отвел ее в рентген-кабинет, а потом уложил на койку в одну из палат.
— Кость треснула, и нужен гипс, — сообщил он.
Тепло помещения и желтый цвет стен болезненно умиротворяли.
Врач принес шприц и, прыснув вверх, освободил его от возможных пузырьков. — Обезболивающее.
— Местное? — Исидора встревожилась. Она слышала о том, что от общей анестезии умирают и становятся инвалидами.
— Местное, — успокоил тот, протирая ее ногу спиртом. Она закрыла глаза, почувствовала укол и охнула.
Из онемевшей ноги уходила боль.
— Отрадно, — подумала Исидора и решила, что это деревенское слово, которое она переняла за время отпуска у сестры.
Доктор-усач достал принадлежности для гипсования, а мужчина-ворон прикатил устройство, похожее на маленький кран.
— Практикант, — сказал доктор, показав пальцем на ворона.
— Колготки придется снять, — сообщил тот.
Исидора спустила колготки до колен, а он стащил их дальше и постелил на кровать пленку.
Она огорчилась от того, что ее ноги не бриты и темные волоски торчат, портя вид. Мужчины так добры, а она заставляет их смотреть на волоски. Почему она не блондинка? Их волоски не так заметны.
Доктор с практикантом загипсовали ногу, подвесили за крюк бандажом и вышли.
Исидоре стало уютно, и она начала засыпать. Зашел усатый доктор, теперь в пальто.
— Я ухожу. За вами посмотрит практикант. Завтра с утра уезжает, но я к тому времени, думаю, вернусь.
Исидора кивнула, доктор ушел, и она заснула полностью.
Она проснулась от стонов за стеной и подумала, что кому-то больно, но потом поняла, что это звуки удовольствия. Наверное, это мужчина-ворон наслаждается с женщиной-курицей. Им хорошо, а ей одиноко и плохо -- у нее треснула кость.
В палату зашла женщина-курица, размякшая и довольная.
— А вы тоже практикант? — спросила ее Исидора.
— Нет, я пациент и просто помогаю тут со скуки.
Исидора посмотрела на свою загипсованную, подвешенную ногу, и ей стало тревожно. С детства она страдала клаустрофобией, но повода для нее давно не было, и она почти забыла о ней, но теперь вспомнила.
Она заерзала в кровати. Очень захотелось встать или скатиться и ползти. Стало стыдно. Она приехала ночью со своей больной ногой, ее заботливо лечат, и тут она станет жаловаться на клаустрофобию.
Зашел практикант, и тревога стала меньше.
— А вы знаете, что происходит с гусеницей, когда она окукливается? — спросил он.
— Нет.
— Она превращается в бульон. Внутри куколки нет ни органов, ни глаз, ни рта, ничего, а потом она становится бабочкой.
Пока он говорил, было спокойно.
Он обошел койку, взял правую ногу и, аккуратно обвязав ее, повесил рядом с левой.
— Это чтобы давление крови было одинаковым в двух ногах.
Исидоре было все равно, зачем практикант это сделал; главное, чтобы он говорил.
— А если она по каким-то причинам не превратится в бульон, то изменения не произойдет, и она останется гусеницей, — закончил он мысль и снова начал готовиться к гипсованию.
Исидоре стало тревожно.
— Зачем снова гипс?
— Для другой ноги. В ней кость тоже треснула. На рентгене это сразу не увидели.
— Но она не болит.
— Не хотите, не буду гипсовать, но потом не жалуйтесь, — практикант равнодушно пожал плечами.
Исидора почувствовала, что правая нога действительно болит.
Вот левую вылечат, — подумала она, — а в правой появится опухоль, и все зря. Бескорыстный Иван зря ее возил, зря она ночью отвлекла начинающего специалиста и пациентку-ассистента, зря лежала и мучилась клаустрофобией.
— Ладно, делайте.
Ассистентка готовила гипсовую марлю, а практикант накладывал ее на правую ногу. Она не была обезболена, поэтому прикосновения мужчины были приятны и успокаивали, как будто касаясь ее тела, он становился его хозяином, забирал волю и одновременно — страхи.
Он был не в ее вкусе. В других обстоятельствах его вороний нос, его голос, движения раздражали бы ее, но сейчас этот человек ей почему-то нравился.
Исидора закрыла глаза. Стало хорошо, сладко. Она погрузилась в дрему. Привиделась деревня, родители были живы. Вот они идут с матерью пасти коз. Вот дед Сидор угощает ее конфетами. Вот отец будит ее в школу, но она не хочет вставать, потому что нет ничего лучше, чем прозрачные, блаженные утренние сны.
— Просыпайтесь, — разбудил ее голос практиканта. — Снимайте блузку.
Страх родился где-то в тазу, начал подниматься вверх и дошел до головы. Стало дурно.
Она подумала, что попала в беду, что сейчас будет насилие, возможно, сексуальное.
— Зачем? — ее голос дрожал.
— Ноги у вас уже в гипсе, а руки, туловище и голова — нет. Непорядок.
Исидора что есть мочи завопила. Она вопила, пока хватило воздуха, а потом набрала еще и завопила снова.
Она начала дергаться, но быстро поняла, что с загипсованными прямыми ногами, которые делали ее похожей на циркуль, она не может ни сопротивляться, ни убежать.
Практикант стоял, закрыв уши ладонями, и смотрел в окно.
В коридоре послышались шаркающие шаги, и вошел старый сторож.
— Спасите, он меня хочет убить! — прокричала женщина в исступлении.
— Ась? — не расслышал старик.
— Спасите, он меня хочет убить! — прокричала она то же самое и немного расстроилась своей неоригинальности.
— Ась? — повторил старик.
— Психоз, — объяснил практикант старику на ухо. — Обострение.
Тот понимающе промычал и вышел.
Следом зашла женщина-курица.
— Помогите мне, — проскулила Исидора. Та сделала непонимающий вид.
Практикант снова смотрел в темноту окна. Он, казалось, мог так простоять сколько угодно, но она не может просто лежать, потому что обездвижена и ей некомфортно. Ей никогда не было так некомфортно — может, только в детстве, когда ее пеленали, но она этого не помнит.
— Я не собираюсь причинить вреда, — сказал практикант, когда Исидора перестала кричать. — И совсем непонятно, зачем вы сопротивляетесь. Здесь больница, и мы знаем, что для вас лучше.
Как же сладко он говорил…
Женщина-курица посмотрела на нее с заботой.
Неожиданно Исидора захотела верить этим людям. Вдруг они хотят ей добра? Ведь ее не режут и даже не насилуют, а всего лишь гипсуют. Нога разболелась, и боль перешла в поясницу, значит поясницу надо загипсовать, и спина, кажется, болит, и спину тоже.
Она обмякла, расслабилась и поняла, что успела обмочиться. Стало стыдно.
Она закрыла глаза и почувствовала, как заботливые руки приподняли ее. Лязгнули ножницы, ее освободили от трусов, вытерли мочу и продолжили гипсовать.
Тревога улетучилась, в голове стало пусто и хорошо. Непонятно, что делают эти люди, но, наверное, что-то хорошее.
Когда гипс лег на глаза, она почувствовала, что опускается вниз, покачиваясь из стороны в сторону, как падающий лист.
Темнота перед глазами стала объемной. Ее гипсовый кокон расширился до бесконечности, а тело исчезло. Она была точкой в бесконечной непроглядной мгле.
Потом стало смешно. Она смеялась без причины и поняла, что смеху никогда не нужна причина и он сам по себе причина быть.
— Меня нет, — сказала она, смеясь и эхо этих слов отразилось от границ бесконечности, вернулось в ее голову и превратилось в сладчайшую музыку. Она наслаждалась. Перед ней возникли бесчисленные звезды, черные дыры, кометы, планеты; они рождались, жили и умирали, снова рождались, и все это происходило от ее наслаждения.
Хотелось, чтобы это продолжалось вечно, но кто-то постучал снаружи. Стук увеличивался, а потом что-то захрустело. Свет озарил темноту, и Исидора зажмурилась.
— Жива? — спросил кто-то хрипло и неприятно.
Женщина приоткрыла глаза и увидела встревоженного доктора-усача.
Рядом с ним стоял полуглухой сторож и женщина-курица.
— Что у вас тут творится? — негодовал усатый.
— Ась? — не понял старик.
— Кто ее загипсовал?
— Это практикант, — сообщила пациентка-ассистент.
— Где он?
— Уехал в город. Практика же кончилась.
— Я уволюсь, ей-богу!!! — доктор с виной в глазах посмотрел на Исидору и развел руками.
Вскоре ее выписали, и неделю она прожила у сестры.
Исидора ехала на электричке в город, смотрела в окно и улыбалась. Нога почти прошла. Она наслаждалась видом, и ей казалось, что деревья, дома, трава, небо, весь мир существует благодаря ее наслаждению. Наверное, это скоро пройдет, и жизнь снова навалится на нее проблемами, но это неважно: сейчас она была полностью довольна.
Синий
Сергей ехал на машине и, увидев на обочине женщину среднеазиатской наружности, остановился.
— Куда вам нужно? — спросил он.
— Я не знаю, я потерялась, — жалобно сказала она и посмотрела на него ожидающе. Сергей почувствовал себя героем и привез ее домой. Дома он рассмотрел женщину. У нее был покатый лоб, но аккуратный нос и обаятельный округлый подбородок. Она ему понравилась.
— Как тебя зовут, — спросил Сергей.
— Точно не знаю, но по-моему — Зухра.
Она, в основном, молчала, а если и разговаривала, то постепенно отстранялась от Сергея и начинала говорить сама с собой.
Через неделю они лежали, обнявшись на кровати, и Сергей левой рукой поочередно гладил грудь, голову и ягодицы женщины.
— Жарко, — сказала она.
— Жарко, — согласился он и оба человека неловко разделись. Они стеснялись смотреть друг на друга, и поэтому смотрели вниз на свои ноги. Потом они неумело совокупились, как животные разных видов, и лежали глядя в потолок.
— Да, — сказала Зухра протяжно и многозначительно.
—Да, — подтвердил Сергей неуверенно.
На следующий день пришла мать.
— Зачем тебе нужна эта чокнутая? — злым шепотом спросила она, когда женщина была в другой комнате, — еще дом сожжет.
— Она не настолько чокнутая, — возразил он.
Они прожили вместе полгода.
Однажды утром Зухра растолкала спящего Сергея и посмотрела на него с тревожным ожиданием.
— Вся моя жизнь — это не правда, и я, вообще, не от сюда, — сказала она с напряженным лицом и сдвинутыми к центру лба бровями.
— А откуда?
— С Сириуса.
Сергей давно заметил, что если какой-то человек утверждает, что он звездный пришелец, то как правило с Сириуса, почему — непонятно.
В обед, когда они сидели за столом и ели борщ, Зухра пристально посмотрела на него, поскребла ногтем по скатерти, и он стал ждать очередных признаний.
— Есть еще кое-что — у меня есть муж и, по-моему, дети.
— На Сириусе? — поинтересовался Сергей.
—Да. Я недавно увидела мужа на улице и вспомнила. Думаю, он ищет меня. Мне с тобой хорошо, но придется вернуться к нему. Так надо, — закончила признание жена.
Вечером, вернувшись с работы, он увидел в коридоре черные мужские туфли с длинными поцарапанными носками.
Из комнаты вышел маленький человек среднеазиатской наружности с темными глазами. Он имел седеющие на темени волосы и небольшие усики.
— Наверное, муж, — подумал Сергей.
Человек дружелюбно улыбнулся и заговорил.
— Привет, я хочу сказать одна вещь...
Тут из комнаты вышла Зухра и посмотрела на маленького человека с покорным неудовольствием.
Человек тоже посмотрел на нее и продолжил:
— Твоя женщина — это на самом деле мой жена, и я хочу забрать ее обратно. Мы из Узбекистан. Она два года назад сошел с ума и убежал, и я нашел ее только сейчас.
— С Узбекистана? А она говорила, что вы с Сириуса.
— Да, с Сириуса, — подтвердил человек.
Сергей расстроился, что его юмор не удался.
— Вы не с Сириуса, а с Узбекистана, — объяснил он.
Но Узбекистан — это есть Сириус, — не соглашался человек.
Сергей удивился такому упорному невежеству.
— Нет, вы не поняли, Сириус — это звезда, — он показал пальцем вверх, — а Узбекистан там, — он опустил руку и показал в сторону Средней Азии, — До Сириуса лететь долго-долго, а до вашей страны можно доехать на машине за пару дней.
Человек задумался, почесал седеющее темечко и посмотрел на акустическую гитару, которая стояла в углу.
— Можно?
— Можно, — удивленно разрешил Сергей.
Маленький узбек взял гитару и присел по-турецки на пол. Он начал крутить колки и снял несколько струн, оставив только четвертую и пятую.
— Вот, теперь это получается домбра, — сказал он удовлетворенно.
Он начал играть, и Сергей понял, что две струны — это достаточно для игры. Музыка была похожа на среднеазиатскую, но как бы другая, основательнее, величественнее, она тревожила изнутри и куда-то звала.
Узбек бил по струнам на разный манер и зажимая гриф примерно по середине большим пальцем. Другими пальцами он зажимал лады на нижней струне, так что получались интервалы от одной ноты.
Вдруг гитара стала светиться синим, как будто была лампочкой, и ее кто-то включил. Сергей понял, что синий свет это и есть звуки музыки.
Он сначала испугался, но домрист улыбнулся и это почему-то успокоило.
Потом ноги Сергея подкосились, и он сел на пол. Он увидел, что и сам теперь струится синим светом. Все тело наполняла странная приятная синяя прохлада.
Все стало иначе. Теперь для него не было никакого времени и пространства. Он являлся безразмерной точкой, живущей всегда. Ему стало обидно, что он до этого был другим и жил иначе. Он понял, что его прежняя реальность хрупка и мала, и что звезды — это просто кусочки земного мира, отправленные на небо и создающие видимость бесконечности, а для настоящей бесконечности человек слишком мал.
Потом Сергей перестал лучиться синим и ощутил себя таким как раньше. Он посмотрел на узбека. Тот перестал играть, и гитара-домра снова была древесного цвета. Сергей расстроился.
— Лететь-то, конечно, до Сириуса много, — продолжил разговор гость, — только зачем лететь, если можно доехать на тачке.
Сергей понимающе кивнул.
Женщина подошла к мужу, посмотрела на Сергея с тоской и развела руками.
— Ну что же — жена, так жена, забирай, — ответил Сергей, махнув рукой.
Он смотрел в окно, как два человека сели в синюю Нексию. Послышался болезненный хрип старого мотора, и машина поехала, выпуская клубы синего дыма.
Сергей понял, что завтра начнет тосковать по Зухре, но через пару недель это пройдет.
Еще он подумал о том, как удивятся космонавты, которые однажды долетят до Сириуса и окажутся в Узбекистане.
Гнилое семя
Савелий Каменев хотел убить Александра Сомова. Это был его враг. Они стали ненавидеть друг друга давно, еще с начальной школы, но и теперь, когда им было по 18 лет, их чувства не остыли. Причина их взаимной ненависти была в том, что отец Савелия раньше хаживал к Александровой матери. Она давно овдовела, а он был женат, но имел склонность к сторонним связям. «Сам поймешь, когда вырастешь», — объяснял он свое поведение непонимающему сыну.
Мать Савелия знала о связи мужа и страдала. Он уже два года не ходил к Сомовой, но их отношения испортились. Когда она смотрела на него, ее глаза тут же наполнялись осуждением. Для Александра Сомова эта связь тоже была оскорбительной. «Эй ты, папаша Каменева пошел трахать твою мать», — издевались над ним соседские дети. Они подробно сочиняли детали этого процесса, пока Сомов не наливался слепой яростью и не начинал бегать за ними, размахивая кулаками. Он имел неповоротливое бочкообразное тело и обычно никого не догонял. Сомов ненавидел все семейство Каменевых: отца понятно за что, мать — за попустительство, а Савелия — за компанию. Сомов был гораздо крупнее и сильнее Савелия. Он задирался с ним и рассказывал про него разные выдуманные гадости. Савелий в ответ тоже ненавидел Сомова и удивлялся, что этого мерзкого толстяка зовут благородным именем Александр. Он часто представлял, как убивает его, и однажды решил сделать это по-настоящему.
Он не имел смелости убить человека вручную и не хотел попасть в тюрьму, поэтому решил освоить магию, как удобный и безопасный способ.
Савелий набрал в библиотеке разных магических книг. В основном классику: Литбиттера, Альберта Великого, Кроули.
Он стал искать в них способы убийства человека и узнал, что обычно маги для этого использовали так называемую «энвольтацию на смерть», или по-простому, «порчу». В основном методы энвольтации сводились к воздействию на человека через какой-то предмет, принадлежащий ему: волосы, ногти или жидкость тела, например кровь. Савелий начал думать о том, где же взять вещь или кровь Сомова. Как-то утром он увидел из окна, что Сомов выносит мусорный пакет, и его осенила мысль — там наверняка могут быть его вещи. Он взял пустое мусорное ведро и побежал следом. Сомов выбросил мусор в левый контейнер и пошел обратно. Они встретились презрительными взглядами и разошлись. Савелий подошел к левому контейнеру, на дне лежало два пакета. Он, положил один из них в свое ведро и отнес домой, а потом сходил за другим.
Родителей дома не было. Савелий сел на кухне, перед ним стояла дилемма.
Он ни за что не хотел вредить невинному человеку и поэтому напряженно думал, как определить мусор Сомова. Он стал изучать содержимое пакетов. И там и там были консервные банки с остатками пищи, очистки овощей, покрытые пушком зеленой плесени. В обоих пакетах лежали пачки от тонких сигарет, но в одном «Кисс», а в другом «Винстон». Савелий знал, что мать Сомова курит, осталось понять, что именно.
Он завязал пакеты и спрятал в свой шкаф.
Мать Сомова шла на работу рано утром, а возвращалась часов в семь, но в этот день был выходной.
Савелий вышел на улицу и сел на скамейку у подъезда в надежде встретить ее.
Через несколько часов Сомова вышла из дома. Она была в розовом платье и несла на плече белую вязаную сумку. С раскосыми большими глазами и чувственным ртом, Галина была хороша собой. Ей было сорок лет, но кожа на ее лице не слишком одрябла и мясо не оттянуло ее вниз. Она остановилась и нервно достала из сумки пачку сигарет. Старухи у подъезда осуждающе посмотрели на курильщицу. Сомова увидела это, с вызовом засунула сигарету в рот и затянулась.
Савелий встал со скамейки и подошел к ней.
— Здравствуйте, Галина Степановна, — поздоровался он. Женщина остановилась и с интересом посмотрела на юношу. Она всегда хорошо относилась Савелию, поэтому ему было легко и свободно начать разговор.
— А что вы курите?
— «Винстон», — угостить?
— Нет, — засмущался Савелий, — я просто спросил. — Галина улыбнулась, рассматривая его.
— Как же на отца-то похож, — произнесла она с тоской и пошла дальше.
Радостный Савелий побежал домой и стал потрошить пакет с «Винстоном».
Между огрызков, очисток и прочих неприятных вещей он нашел скомканную салфетку и брезгливо развернул ее. Внутри была желтоватая слизь. Он поднес ее к лицу и почувствовал запах спермы. Примерно как у него, но неприятнее, с гнилым оттенком. «Гнилое семя», — произнес Савелий, вспомнив фразу из какого-то исторического фильма. Он положил салфетку в банку с кофе и отнес пакеты обратно на мусорку.
Для своей цели он решил использовать классический прием с куколкой — сшил из старой простыни небольшую человекоподобную фигурку, голову, ноги и руки заполнил ватой, а в туловище положил найденную салфетку.
Потом он взял несколько цыганских иголок. Иголки нужно было втыкать не просто так, а с чувством ненависти. Лучше всего было бы войти в транс и испытать исступленный гнев, но Савелий не умел этого.
Он вспомнил все плохое, что Сомов ему сделал, этим немного накрутил себя и воткнул иглы в разные части куколки, представляя, как они разрывают внутренние ткани человека. Это доставило Савелию небольшую радость, и он вспомнил, что в Японии для психологической разрядки подчиненные бьют куклу начальника.
Ему стало интересно, может ли начальник от этого умереть.
Сомов на следующий день был жив и вполне бодро ходил по улице.
Савелий решил повторять свою магическую практику.
Он каждый день заставлял себя дополнительно ненавидеть Сомова и втыкал в куклу новые иголки. Через месяц она стала как еж, но Сомов не умирал и даже, судя по всему, не болел. Савелий расстроился неудачей и оставил это занятие. Он положил куклу в коробку и спрятал ее в письменном столе.
Вскоре он заметил, что Сомов не выходит на улицу. Встретив его мать, он решил узнать о здоровье сына.
— Здравствуйте, Галина Степановна, как поживаете? — Она остановилась и с удовольствием посмотрела на юношу.
— Спасибо, нормально поживаю.
Было видно, что ей нравилось стоять рядом с Савелием.
— А как Саша? Я давно его не видел, он заболел?
— Нет, уехал на месяц к бабушке на дачу, — сообщила она. Потом на ее лице появилось колебание и неудобство. Она пошаркала ногой по асфальту. — Слушай, Савелий, зайди ко мне, — сказала она и как-то внутренне просветлела, — надо передвинуть шкаф.
Савелий сразу согласился. Он обрадовался, что окажется в доме врага.
Дома у Сомовых был беспорядок. Линолеум был дырявый, везде валялись разные вещи. Коробки от конфет, пакеты, погнутый обод от велосипедного колеса, динамики с дырявой диафрагмой. Хозяйка водила гостя по комнатам.
— Вот тут комната Саши. — В комнате Саши был особенный беспорядок. Слева у стены стоял небольшой коричневый диван с потертой, лоснящейся от времени тканью. Савелий подумал, что в нем очень много сомовского пота и прочих телесных выделений и с неприязнью отвел от дивана глаза.
— Вот тут жила бабушка. Покойная Тамара Петровна, — продолжала Сомова.
— А, помню, похоронили год назад…
— Да, год, как не стало матери. — Сомова сказала это так грустно, что Савелию стало ее жаль.
— Сначала муж, потом мать. Муж-то, как ты знаешь, попал под машину.
— А где шкаф-то? — спросил Савелий, вспомнив, зачем его сюда позвали.
— А, шкаф... — спохватилась Сомова, — так вот он, в зале, за него мелочь закатилась, и я не могу достать. — Они вошли в большой зал.
Там был шкаф и диван, покрытый старым желтым покрывалом.
Савелий поднатужился, но не смог сдвинуть шкаф. Он был весь заставлен книгами.
— Весит килограмм двести, — предположил он, тяжело дыша. Он снова уперся руками в шкаф и силился его сдвинуть.
— Давай я тебе помогу, — участливо предложила Галина и встала между Савелием и шкафом так, что он теперь как бы обнимал ее руками.
— У меня руки короче, я буду толкать тут, а ты тут, — предложила она. Савелию стало неловко окружать ее руками, но он согласился. Он со всей силы надавил на шкаф и коснулся напряженных рук Сомовой. От мест прикосновения по рукам Савелия пошли приятные мурашки и устремились в низ живота. Они скопились там и начали нарастать возбуждением. Вдруг Сомова повернулась к Савелию, утратив к шкафу интерес, и со словами «прямо как отец» обняла его.
Потом она повлекла его к дивану, и они со скрипом улеглись на желтое покрывало. Савелий понял, что диван просижен и пахнет старостью. Галина стащила свою одежду, и Савелий увидел много волос на ее лобке, которые разрослись и заходили на живот. Потом она нервно спустила его штаны и помогла войти в себя. Вдруг Савелий вспомнил Александра Сомова и испытал моральное удовольствие. Он хотел попасть в его жилище, а попал в место, откуда тот вышел, откуда начался весь Сомов. Он ощутил над ним власть, и теперь ему казалось, что каждое движение внутрь Сомовой — это втыкание очередной иглы в тело ее сына.
У Савелия уже были женщины, но сейчас ему было гораздо приятнее. Его возбуждение росло, и в голове появилось необычное прозрачное удовольствие, в нем просыпалось счастье, которому позволили выйти наружу, как зверю, давно тоскующему в клетке. Удовольствие залило весь таз и живот. Савелий сделал последнее движение и забылся.
Он ушел домой, наэлектризованный сильными переживаниями, и заснул, как только лег в постель. Весь мир был для него приятным и добрым.
Теперь, когда он проходил на улице мимо Сомовой, то не останавливался и не здоровался, чтобы не вызывать подозрений, потому что они оба знали, что она всегда ждет его у себя.
Он посещал ее вечерами и с неудовольствием ждал, когда вернется ее сын.
Через неделю, когда он пришел к Сомовой, она сидела и плакала.
— Ох, несчастная я баба. — Она посмотрела на Савелия как-то очень пусто, как будто его не было. — Сначала муж, потом мать, и вот теперь Санечка.
— А что с ним?
—Утонул в озере.
Савелию стало приятно, и он подавил улыбку.
— Потом ее взгляд сфокусировался на Савелии и обрел жизнь. Она поднялась и обняла его так сильно и жадно, как будто хотела раздавить. — Ты хоть не бросай меня! — умоляюще прошептала Сомова.
— Да не брошу, не брошу, — неуверенно успокоил ее Савелий.
Он не бросил ее и продолжал ходить по вечерам.
Матери это не нравилось, и она даже отдалилась от сына, как от предателя. Отец, наоборот, был доволен, как будто за счет сына продолжал ходить в гости к любовнице.
Через полгода у Сомовой был день рождения.
— Что же ты мне подаришь? — спросила она Савелия, — что подаришь своей женщине? — Сам Савелий считал, что они только друзья. Сомова это знала, но ей нравилось считать себя чьей-то женщиной, и Савелий не возражал.
Дома он подумал о подарке, открыл ящик своего стола и достал из коробки куклу Сомова. Он вытащил из нее все иглы и принес Галине.
— Вот, дома нашел, игрушка, сам сделал.
Галина посмотрела на куклу, прижала ее к груди и как-то по-сумасшедшему посмотрела на Савелия. — Спасибо, — сказала она задумчиво и поставила куклу в зале, в старый шкаф, рядом с книгами.
МиниатюрыСамая желанная вещь во вселенной
Все думают, что чёрная дыра — это космический людоед с ненасытной пастью, пожирающий всё на свете.
Эта картина предполагает голод, нехватку.
Но самые страшные существа рождаются от избытка.
Сначала она была звездой, и вокруг нее кружились планеты.
Потом устала и начала падать внутрь себя.
Она стала собственным любовником, собственным поклонником.
Так появилась чёрная дыра.
Падшая суперзвезда.
Люцифер астрономии.
Самый прекрасный объект во вселенной.
После смерти она стала ещё желаннее. Даже свет не может устоять перед ней.
Любовник падает в любовь.
Грешник впадает в грех.
Ангел падает с небес.
Наслаждение всегда связано с падением, а движение вверх — со страданием, поэтому младенец плачет при рождении.
Его выталкивают из тёмного покоя и заставляют карабкаться вверх, то есть жить.
Но втайне мы мечтаем о падении, поэтому нас завораживает полёт, как некий невротический компромисс, как падение, которому запретили завершиться.
Так возникает субъект, история, культура.
Люцифер предпочёл падение.
Чёрная дыра — это завершенный Люцифер. Абсолютный объект желания и одновременно жертва.
Космос вокруг — толпа поклонников, любовников, которая не может оставить в покое умершую суперзвезду.
Любовник от страсти кусает возлюбленного. В пределе любовь — это каннибализм. Поэтому толпа пожирает Гренуя.
Последняя жертва требует последнего объекта — бога.
Чёрная дыра — такой бог.
Носок
В 2040 году в целях борьбы с сексуализацией тела всемирный голый пробег стали проводить каждую неделю.
Программа сработала. Тело перестало возбуждать. Порнографические студии и
модельные агентства закрылись.
Люди не одевались без необходимости, постоянными остались только обувь и носки.
В 2042 возникла проблема. Человек шагающий по мостовой испытал сладостные спазмы в стопах задрожал, сел на землю и какое то время не смог идти. То же начало происходить с другими.
Французские психоаналитики объяснили это так: объект а найдя прибежище под носком утащил с собой эрогенную зону, что было предсказуемо.
Первые месяцы оказались тяжёлыми. Каждый шаг причинял человеку невыносимое наслаждение. Люди корчились на тротуарах, закатывали глаза на лестницах и хватались за фонарные столбы. Особенно трудно приходилось почтальонам, официантам, курьерам и любителям прогулок.
Пешеходное движение практически остановилось. Правительство просило граждан без необходимости не выходить из дома.
Постепенно нервная система приспособилась. Человечество вошло в состояние тихого перманентного аутоэротизма.
Сексом тоже занимались, но больше для разнообразия.
Непристойными предложениями стали: «разувайся», или «пойдём погуляем».
Глаза овцы. Мочки
На стене моей бабушки ее дома Тамары висел портрет мужского пола с глазами овцы и ненормально большими мочками на ушах.
— Кто это? — я спрашивал и Тамара (это моя бабушка) отмахивалась рукой. Махала на меня рукой.
В доме Тамары (это моя бабушка) она жила одна, Тамара жила одна, а мой дед был ее мужем, он давно умер, то есть ее муж.
С родителями я жил в квартире в большом городе а Тамара, моя бабушка, в селе деревне. Я ездил туда в деревню.
Я как то раз у бабушки чуть не утонул в реке потому что не плыл. Я смотрел спорт по телевизору и там люди умеют плавать.
И я решил что умею. Я прыгнул в реку и захлебнулся но не умер. Меня спас человек рыбак Вася.
Тогда он принес меня к Тамаре и я сказал. Тамара, бабушка, кто это висит на стене, скажи мне или я умру!?
Когда я тонул она теперь боялась и я решил пугать ее что умру. Если она пекла печенье или варенье я лез туда и говорил — умру если она будет как раньше бить меня, оттаскивать.
Я спросил ее — кто это на стене или я умру.
— Антихрист, — сказала она ответ.
Я вспомнил, что как то приснился антихрист и он был не похожим. Но то был другой антихрист а это один. Там был то есть второй, а на стене с глазами овцы первый. Главнее. Обильнее.
Это рисовал твой дед, она сказала, он проклятый колдун и художник. Муж Тамары колдун нарисовал этого человека антихриста.
Я спал на диване деда. Тамара бабушка говорила, что диван на котором сплю, раньше там спал ее муж дед.
И мне было сладко на нем спать лучше чем на городской кровати у матери и отца дома. Это потому, я это понял, что это диван деда колдуна. Потому что колдовство сладкое как варенье. Это знают все.
Меня закрыли однажды на десять лет в сумасшедший дом больницу.
На десятый год меня осматривал врач женщина антихрист.
У нее глаза овцы и огромные розовые мочки. Как на портрете деда но теперь женский пол.
Я спрашивал она антихрист? — Да, — она согласилась и поставила мои пальцы на свои мочки и сказала мусоль.
Так я мусолил а ее глаза абсолютно белые заворачивались в голову по губе текли слюни.
Она хрипела, краснела, не дышала а потом дышала.
Через три года выразила мне спасибо и дала подарочный совет сказала говорить как все люди. Я стал говорить как все а не как это что ты прочитываешь.
Например так:
Через три года она сказала мне спасибо и в благодарность дала совет говорить как все люди.
Я стал говорить как все, а не подобно тому что написано в приведенном выше и ниже тексте.
Тогда я оказался как здоровый и пошел домой.
Теперь я говорю так и больше как не болен, то есть я делаю подражание, имитирую.
Круг общения
Для свободы полезно иметь широкий круг общения,
например:
Охотник, веган, пуританка, проститутка, фашист, анархист, вор, феминистка, полицейский, сексот, многодетная мать, дворняга, психоаналитик, садист, либерал, сексист, гомосексуалист, пансексуалист, Пан, пан, коммунист, питбуль, рантье, Толик, ревнивец, выдра, беспредельщик, имперский штурмовик, кассирша, человек-паук, паук-человек,
стоматолог, архангел, три поросёнка, ацкий сотона, обычный сотона, Сатана, председатель.
Человек, живущий между разнообразием реже примет идею бездумно.
Немного поэтики
Ты собираешь ребенка в школу?
Я видел людей которые это уже делали, это ничего не изменило.
Ты качаешь колесо велосипеда? Если что, многие до тебя качали и даже я. Не думай что в этот раз ты добьешься другого результата.
Ты вдохнул воздух? Не спрашивай, откуда я знаю, но скорее всего ты делаешь это не в первый раз.